Действительно, утром на рынке у молодого колбасника был сломанный нос. (Мы завтракали на рынке, и колбасник с воодушевлением объяснял, размахивая перед моим лицом двумя мясницкими ножами и заглядывая прямо в душу, как нужно жить: сначала съесть кусочек колбасы, потом запить сицилийским вином и потом – он показал руками как будто мял тесто – твик-твик-твик, обязательно подмять под себя какую-нибудь аппетитную курочку.) У беззубого продавца ракушек, над головой которого красовался плакат «Мы принимаем кредитные карточки» (и от неведомого, покрытого рыбьей чешуей аппарата тянулся из-под моста прямо в небо черный провод), тоже нос был сломан. Оказывается, в мафиозных «семьях» ребенка сажают на высокую стену; отец становится внизу и, улыбаясь, просит малыша спрыгнуть со стены к нему на руки. Ребенок прыгает, родитель отступает в сторону, и мальчик падает лицом на землю: так воспитывается недоверие к людям.


Приехал Антонио и рассказал, что в Либрино живут сто тысяч человек, что во время строительства бюджет проекта был основательно разворован и люди въезжали в квартиры без электричества, отопления, водопровода, канализации. Я спросил, зачем они это делали, и он сказал, что жилье – бесплатное, что это квартал социальных домов. Он объяснил суть своего проекта: на фронтоны этих домов будут проецироваться гигантские портреты жителей пригорода. «Они должны почувствовать свою красоту, – говорил Антонио, – они должны ощутить собственное достоинство».


Я заспорил с ним: в таком же пригороде Кельна аналогичным образом оформили станцию метро. С кафельных стен на прохожих невесело смотрят немцы, турки, поляки, русские, украинцы – обыкновенные жители окружающих новостроек. Ощущение тягостное: кажется, что они ждут повестки о выселении. «Плохие фотографии», – возразил Антонио. «Чувство собственного достоинства, – сказал я, – нельзя распределить среди людей вместе с социальными выплатами: в этом проблема любой гуманитарной помощи. Бесплатной бывает только депрессия, все остальное нужно заработать. Собственное достоинство, красота – это результат большого внутреннего труда, а не врожденное свойство и уж тем более не милостыня». Антонио сказал, что я – пессимист и мизантроп, что я не верю в утопию. Я сказал ему, что я приехал из утопии. Некоторое время мы спорили в кондиционированном сумраке лимузина.


Возле школы, в которой предполагалось очередное выступление, Антонио познакомил меня со своей матерью. Шофер «Роллс-Ройса» открыл дверцу, поклонился, подал руку; пожилая дама в шубе и в очках с золотой оправой выбралась из художественного фильма времен экономического бума в современную действительность. Она застенчиво поздоровалась. После выступления школьные учителя заботливо накладывали мне на тарелку разные вкусности точно так же, как это делали бы мамины коллеги в среднем музыкальном училище.


Вечером спор продолжился в баре «Невский», среди портретов Че Гевары, Ленина и Кастро. «Зачем ты вообще связываешься с леваками?» – спросила меня университетская профессорша из Венесуэлы, латинистка с едва прикрытой платьем татуировкой на груди: горящее сердце с крестом. «В Европе, – ответил ей миланский фотограф, которого родители назвали в честь Эмилиано Сапаты, – вообще нет других интеллектуалов, только левые». – «Это не совсем так, – вмешалась молчаливая девушка-адвокат, которую родители назвали в честь Розы Люксембург, – полно правых, только с ними трудно, наверное, писателю, у них почему-то вкус почти всегда довольно сомнительный». Это правда, заговорили все разом, интересно, почему у правых всегда плохой вкус? «Поехали, я покажу вам одно заведение, – сказала профессорша, – вы увидите, что хороший вкус бывает не только у марксистов».


Утром было выступление в одной из лучших гимназий города. Двенадцатилетняя гимназистка прочитала отрывок из моей книжки: главная героиня, молодая беременная бездельница оправдывается перед своим возлюбленным, который зарабатывает себе на жизнь продажей вибраторов в розницу, за то, что она накануне съела последнюю марку ЛСД, прежде чем пойти застрелить начинающего олигарха. Гимназистка лет пятнадцати, на вид совершеннейшая отличница, спросила меня, какие идеалы я мог бы посоветовать современной молодежи. Я ответил, что не вижу пользы в идеалах, если только вы – не профессиональный художник. После выступления вокруг стола собралась толпа, и началась бурная дискуссия. Отличнице, оказалось, трудно объяснить, что такое идеалы и зачем они ей нужны. «Они необходимы, как вы этого не понимаете», – повторяла она с трогательным отчаянием. Антонио смеялся. Учителя с потухшими лицами терпеливо стояли у выхода.


Вечером дома у Антонио, в огромной старинной квартире на центральной площади Катании, был прием. Стены и мебель в квартире, которая являлась одновременно офисом его благотворительной организации, были выкрашены ярчайшими кафешантанными красками с добавлением ослепительных блесток. Выяснилось, что Антонио занимается также вопросами гендерной политики. В офисе была оборудована телевизионная студия. Антонио показал несколько десятков роликов – это была превосходно сделанная социальная реклама на тему благоустройства Либрино.


В какой-то момент фотограф из Милана предупредил меня, чтобы я позаботился заранее о своем гонораре. «Симпатичнейшие люди, – сказал он, – очень часто бывают небрежны в денежных вопросах, особенно когда дело доходит до платежей». Действительно, люди вокруг были все на редкость симпатичные. Я пожалел, что незадолго до поездки расстался со своим литературным агентом: современное производство невозможно без разделения труда. В конце вечеринки мне удалось, тем не менее, самостоятельно вытребовать у Антонио аванс: одну треть от обещанной суммы.


Рассказ я отправил в срок. Он понравился, был переведен, но остальных денег я, разумеется, так никогда и не получил – должно быть, не хватило классового чутья. Всегда у меня были проблемы с апофеозом гуманизма, самым передовым из всех возможных мировоззрений.


Источник: журнал «Деловые люди»