Автор: Любовь Песина

родина: Донецк, Украина

живу: Помпеи, Италия

Skype: plv101053

E-mail:  plv101053@yandex.ru

Когда-то очень давно у меня была большая Родина
С горячим сердцем цвета рубина, или открытой раны.
Но в этой стране давно уже не восходит солнце,
Потому что всегда слишком поздно. Или слишком рано?..
Но это неважно, восходит или пока не восходит,
Важно, что молодость второй раз не приходит.


Была большая работа, за которую здесь бы платили тысячи,
И семья… то ли я, то ли она меня согревала.
И песни под яблоней, у ручья и на солнечном Остром…
Оставалась Малая Родина, и это было немало.

Но и это совсем не существенно, что потерялось…
Важно, что я желтым листком от всего оторвалась.

И здесь, под небом чужим, я поняла, Кто создал эти звезды,
Чтобы сказать мне, что есть, что существует вовеки.
И от Кого у меня этот дар, эта безнадежная гордость
Быть и чувствовать себя ЧЕЛОВЕКОМ.

Это важно, но не главное. Ни гордость, ни моя жизнь, ни мой труд.
Главное сейчас лишь улыбки семи человек, которые меня ждут.

* * *

Я еще раз читаю все стихотворения, выверяя правописание, отправляю файл по электронной почте и звоню в ассоциацию, подтверждая отправку. Теперь, кажется, никому ничего не должна.
Мобильный заливается соловьиной трелью. Пино, когда мне его подарил, выбрал для себя эту мелодию.
– Pronto! Пинуччо, как дела? – спрашиваю я как можно бодрее. Хотя я и сама знаю, что сейчас у него черная полоса. Как в анекдоте: Жизнь как зебра – полоса черная, полоса белая, полоса черная, полоса белая…ЗАДНИЦА! Даже нет, не так. Жизнь как фортепиано – клавиша черная, клавиша белая… КРЫШКА! Так вот Пино дошел как раз до крышки в буквальном смысле. Он инвалид по сердечной недостаточности. Последние несколько месяцев у него даже дома стоит кислородный баллон, соединенный со специальной маской. В случае сердечного приступа ее нужно надеть на лицо, и она автоматически с силой как бы вдувает кислород по типу искусственного дыхания.

Проблема Пино состоит в том, что он живет один, и у него маленькая квартира и маленькая пенсия. Нет никого рядом, кто бы купил продукты, приготовил макароны, вызвал неотложку при приступе. Если бы хоть было две комнаты, можно бы было взять квартиранта. Если бы была пенсия побольше, мог бы нанять кого-то на полдня. А так… Один, как собака. Кстати. Была у него собака Биби. Лет пять у него жила. Существа более преданного нет на свете. Но в связи с частыми пребываниями в больнице пришлось ее отдать в собачью богадельню.

На этот раз Пино звонит из клиники, где его практически реанимировали. Первый раз в жизни он со мной не хорохорится, а осевшим голосом говорит:
– Я просил Господа о смерти, но, наверное, он меня пока не хочет. Сейчас мне уже почти хорошо. Врачи говорят, что при спокойной жизни, правильном питании и текущем лечении в ближайшие годы приступов можно почти избежать. Завтра меня выписывают. Ты бы хоть на часок приехала меня навестить, уже год прошел после нашей последней встречи.
Я спросила, нужно ли ему помочь закупить продукты, на что он ответил отрицательно. Мол, справится сам.
– Ну, если нет крайней необходимости, тогда не приеду. Ты же знаешь, как для меня это сложно. Ведь я работаю без выходных. Я не могу оставить Анжело больше чем на два часа… Это раньше я приезжала к тебе каждый четверг. Я убирала, ты готовил спагетти с вонголами – это ты меня приучил есть моллюски. Мы вместе обедали. Для меня у тебя всегда были самые лучшие фрукты и сладости… Я ела и ела, мой желудок растягивался до того, что болела диафрагма, и я казалась себе переполненной, неповоротливой, как беременная бегемотиха…

Послеобеденное время, как все итальянские пары, мы проводили в постели.
– Занимались любовью, – уточняет Пино.
Раньше я считала, что любовь существует только для двадцатилетних, в крайнем случае, для тридцатилетних. Но в пятьдесят… В пятьдесят это противоестественно и очень стыдно, и если уж такое случается, надо прятать, скрывать, ходить, опустив глаза. Как же изменилось мое мировоззрение в Италии! Конечно, не стоит ржать победно, как лошади-ветераны, но абсолютно незачем делать тайну из того, что у тебя есть товарищ, с которым вы встречаетесь.
Тем более, что мой compagno неженат.
– А помнишь, как вечерами мы гуляли по набережной, любовались обалденными средиземноморскими закатами? Я совсем не стыдилась чувствовать мою руку в твоей мягкой ладони. Более того, была счастлива стоять рядом с таким высоким, подтянутым синьором, похожим на знаменитого голливудского киноактера, все время забываю его имя. А помнишь, с нами всегда была Биби. Она радостно крутилась у тебя под ногами, виляла хвостом. Ты нежно трепал ее по щеке и что-то приговаривал. На вас было приятно смотреть. Мне казалось, между вами была двусторонняя идеальная, очищенная любовь. Почему ты не перевел ее хотя бы в собачий приют в Боскореале, это близко, ты мог бы ее проведывать?
В том месте, которое ты называешь собачьей клиникой, держат три месяца, сколько оплачено. А потом…
– Поговорим лучше о нас. Я, наверное, не оправдал твоих надежд?
– Да уж, – ответила я, а подумала другое: Жизнь такое спортлото – полюбила, но не то. – Откровенно говоря, на этот раз я не выиграла джек-пот в любви. Но я была бы тебе хорошей женой.
– А почему три года назад отказала мне? У меня ведь все документы готовы, даже чтобы ехать на Украину.
– Да потому, что твое предложение опоздало на несколько лет. Все, Пинуччо, поезд ушел давным-давно.
Он пытается что-то возразить, но эта тема мне настолько неприятна, что я хочу ее закрыть, но как всегда, не обхожусь без упрека:
– Все, Пино, проехали. Ты бросил всех, кто тебя любил. Даже Биби.
– Слушай, я сам стою на краю жизни.
Молчание. Мы молчим об одном и том же.
– Даже если бы я на тебе сразу женился, то ты бы меня сейчас бросила в таком состоянии.
Когда я боюсь сорваться, то говорю очень тихо и отчетливо.
– Ты же знаешь, что ни я, ни моя дочь никогда бы не бросили ни кошку, ни собаку, ни хомячка, а тем более человека. Разве ты не убедился? Когда тебе было плохо, кто взял к себе Биби? Маринка. Она даже брошенного щенка подобрала и повезла с собой на Украину… А уж если речь идет о человеке…

Пино соглашается. Я больше не злюсь. Упрекать его, как и обижаться за прошлое бесполезно, шансов, что он исправится, почти нет. Хорошо бы мне самой усвоить этот жизненный урок. А он несчастный человек. У тяжело больного центром его мира становится болезнь. У него одна мечта: чтобы болезнь ушла, отпустила. Больше ничего не надо: ни любви, ни молодости, ни богатства. Ничего. Все – чушь, какие там собаки! Главное, чтобы не умереть. Только семейный инстинкт выше и болезни, и смерти. Но этим Пино не страдает. Поэтому я его успокаиваю, вспоминаю самые красивые моменты из нашего давно ушедшего прошлого, а таких было немало.
– Tesoro mio, сокровище, скорей оформляй пособие по уходу, тогда наймешь себе женщину и поправишься. Тогда будешь в состоянии водить машину, и я тебе обещаю поехать с тобой танцевать.
– Да, если бы, – говорит он мне на прощание.


***


Так, сейчас ровно одиннадцать, сериал, который с увлечением смотрел Анжело, закончился. Нужно дать ему вторую порцию утренних лекарств, измерить давление и поставить капельницу. Хорошо, что у меня перед университетом было медучилище, за границей это так важно.
Поворачиваю коляску с моим синьором к себе, и, пока готовлю обед, мы делаем умственную разминку.
– Синьор Анжело, скажите, пожалуйста, сколько вам лет?
Он украдкой подсматривает на табличку, стоящую на телевизоре, и отвечает:
– Восемьдесят пять.
– А де Вы родились?
На обдумывание этого вопроса нужно не менее тридцати секунд. Атеросклероз. Я ему помогаю:
– Вспомнили? В городе…
– Помпе-е-и-и.
– Какая у Вас хорошая память! Когда придет невролог, он спросит, как Вас зовут. Как Вы ему ответите?
– Паскуале, – отвечает Анжело, и смотрит на меня. Его рот расплывается в улыбке от собственной шутки. При болезни Паркинсона поражаются не только двигательные мышцы, но и мимические, от этого лицо теряет свою выразительность. Но временами эмоции прорываются наружу.
– Ах, какой Вы шутник. Что предпочитаете съесть – морковку или яблоко?
Перед обедом он ест с удовольствием любые фрукты и овощи. У него во рту двадцать девять зубов. Иммунитет против кариеса встречается у одного человека из ста. Он зависит от состава слюны, а именно от качества щелочной среды. Так вот, Анжело такой особенный. Ангел по имени, по красоте, по душе. Я его люблю, но не как отца, а как своего приемного ребенка, mio figlio adottivo. Потому что он такой беззащитный.
Многие завидуют моей работе. Так было всегда. Но те, кто приходит на мое место, как правило, не выдерживают долго. Да, с Катериной, Синьорой с большой буквы, я ездила по ресторанам, по званым обедам и получала в подарки хорошие золотые вещи. Но чтобы спокойно работать, нужно до часу ночи обсуждать с ней фильмы, рассказывать анекдоты, петь итальянские песни. А иногда до трех ночи философствовать на балконе о вселенских проблемах. Нужно ей сочувствовать и быть ее семьей. Но мне это нравилось. Катерина была и остается для меня моей второй, итальянской, мамой.

А Эльда мне позволяла к полутора выходным дням присоединять и две ночи, тогда уж я поездила по Италии! Но эта синьора была психически больна, другие ее бадантки уходили в состоянии нервного срыва. А чтобы ее выдержать, нужно только мое терпение и мое сострадание. Но Эльду я любила как восемьсот пятьдесят евро в месяц.

То, что мне платит Анжело – это очень мало для работы без выходных дней, да еще и с парализованным стариком. Он у меня вымыт, одет во все беленькое, выбрит идеально, подстрижен… А сверх всего, я делаю в месяц десять очистительных клизм, десять уколов в живот, массажи, лечебную физкультуру, а когда нужно – еще и капельницы. Все это – минимум восемь часов интенсивного труда. Квартира маленькая, убирать мало. Да и вообще, половая деятельность – не мой конек. Я не стану еще и белить стены, как моя предшественница. У меня чисто – и все. Но зато у нас взаимный душевный комфорт, чего здесь не было раньше. Свою зарплату я и так отрабатываю вдвойне. Я всё успеваю и для себя – посещать школу танцев, спортзал, театр, иногда ужинать в ресторанах…

При хорошей организации я укладываюсь в два часа в день, законом и совестью отпущенные мне для выхода (когда Анжело спит). Конечно, без Луиджи моя жизнь была бы значительно беднее. С ним я чувствую почву под ногами и вижу небо над головой. Его душевная поддержка, машина, и всякая другая помощь так важны.

После обеда мою посуду, укладываю Анжело в постель. Хорошо, что есть специальный механизм, похожий на подъемный кран, иначе никто бы не смог его, стокилограммового, посадить в коляску. Лежал бы в постели, как у нас многие парализованные.
Для разговоров с семьей, чтения книг и газет тоже находится время. В два часа дня по моему режиму – скайп. Увижу моих детей, внучат.
Я очень редко смотрю на себя в зеркало, чтоб не расстраиваться. Даже губы крашу, вернее, мажу на ходу. А когда взгляну случайно на свое отражение, то не премину себе сказать:
Ну что ж ты страшная такая,
Ты такая страшная.
Ты не накрашенная страшная
И накрашенная…
Но как получились красивыми дети и внуки – загадка природы.
– Мамуля, привет! – Это Маринка, хотя голоса моих дочерей я часто путаю. – Ну, что решила? Приедешь?
– Детка, ты же знаешь, насколько я импульсивная. У меня все решается в течение пяти минут. В общем, девочка на замену у меня есть, готовая в любой момент. Родственники Анжело ничего против иметь не будут. Я думала выехать недели через две, но утром позвонил Пино….

Марина раздраженно меня перебивает:
– Мама, я же просила тебя не связываться с ним ни по телефону, ни лично. Он артист и сумеет вызвать у тебя жалость, твое самое слабое место. Что, ты решила не поехать в первый раз увидеть свою внучку, которой уже полтора года, а провести отпуск у постели больного?
– Яйца курицу дисциплинируют, – говорю я вместо ответа.
– Сама придумала?
– Нет, Николай Фоменко из Русского радио. Мне не приходил в голову такой вариант проведения отпуска, теперь подумаю, – я стараюсь говорить спокойно и медленно. – Пино вывели из состояния клинической смерти, он дошел до этого потому, что некому было вызвать неотложку. Ты христианка и не должна так обозляться.

Дочка тоже старается говорить потише, но ей это мало удается:
– Мамчик! – она меня никогда так не назвала. Это слово принадлежит моей старшей дочери. Значит, сейчас она выбирает слова. – Я думаю о тебе. Вспомни, сколько зла он тебе сделал. Сколько времени ты смогла прожить с ним в его квартире? Молчишь? Шесть дней. Помнишь, как он позвонил хозяину квартиры, чтобы тот отключил нам свет (и мы сидели без света), потом – чтобы выселил нас, потому что мы нелегалы. Это именно он тебя довел до аритмии.

Все, что она говорит – правда, но отнюдь не вся. К этому перечню есть что добавить. Однажды на природе он довел меня до истерики. Я ему не возражала даже словом, по привычке держала все в себе, но когда чужой мальчик нечаянно попал мячом Пино по голове, я начала безудержно смеяться. Как сейчас помню: моя семья, сам Пино, мальчик и все люди вокруг молча в недоумении на меня смотрели с озабоченными лицами, а я не могла остановиться. «Мама, что с тобой?» – спросила Маринка. Я, вытирая от обильных слез лицо, ответила, что это истерический смех, и он скоро пройдет. С тех пор при моей спокойной жизни в чрезвычайно редких случаях, когда нервы не выдерживают, я начинаю так смеяться. Вот как именно сейчас.
– Тебе что, смешно? – спрашивает дочь.
Я не хочу, чтобы она поняла, и говорю, успокаиваясь:
– Ты вспоминаешь только плохое, а надо бы вспомнить, какое веселое Рождество он нам устроил, с конкурсами, с шутками, пригласил наших друзей… Кто нам снял ту квартиру, о которой ты вспоминаешь… И где Володя жил, когда приехал… И подарки, и поездки. Понимаешь, он очень противоречив, но он по жизни такой. 

Какие ассоциации у вас вызывает слово «пирамида»? Наверняка, большинство сразу же вспоминает засушливые слепяще-желтые пески Египта, палящее солнце, медленно бредущие по пустыне караваны верблюдов и огромные каменные четырехгранники с устремившимися в небо вершинами… Знаменитые пирамиды Гизы. Самые знаменитые пирамиды на Земле, но отнюдь не единственные. Есть пирамиды и в Китае, и в Судане, и в Мексике, и подводные пирамиды в Японии. Есть они и в Европе. Одна из них, возведенная между 18 и 12 годами до нашей эры для римского претора Гая Цестия Эпулона, и по сей день возвышается на Авентине — одном из 7 холмов, на которых стоит Рим. Это знаменитая Пирамида Цестия.