На Амальфитанском побережье расположен красивый курортный город Сорренто. Его, с давних пор, для своего отдыха облюбовали римские патриции. Красивые особняки и виллы, утопающие в зелени террасы, которые спускаются к самому морю, пышные апельсиновые и лимонные рощи. Весь город благоухает терпкими ароматами цитрусовых и различных цветов. Дешевые билеты в Италию и до ближайших к Сорренто аэропортов можно купить на сайте Any.Travel – сервис предлагает лучшие варианты авиаперелетов в любую точку мира. Русские давно облюбовали этот райский уголок и, если экзотический отдых, например, на острове Пхукет стал популярен не так давно, то Сорренто посещается еще с времен царской семьи.

 

 

 

 

 

Чтобы окунуться в историческую летопись Сорренто, надо пройтись по красивым улицам города и заглянуть в его музеи.

 

Например, музей Корреале ди Терранова хранит великолепные коллекции. Это и живописные полотна гениальных художников, и старинный фарфор, и старинная, великолепно сохранившаяся мебель.

 

 

 

 

На входе в музей перед вашим взглядом откроется мемориальная доска, на которой запечатлены фамилии и русских писателей, которые в разное время гостили в Сорренто: Иван Тургенев, Максим Горький и Лев Толстой.

 

Амальфитанское побережье тесно связано с русскими. Здесь, на морских курортах любила отдыхать царская семья. Сорренто восхищались поэты и художники, музыканты и писатели. Генрих Ибсен в Сорренто написал «Пер Гюнта». А вон там, в тени одной из апельсиновых рощ, любили беседовать композитор Вагнер и философ Ницше. В Сорренто, Максим Горький написал размышления о революции.

 

Всемирно знаменитую песню «O*Sole Mio» написали музыканты графа Поленова именно в Сорренто. А впервые эту песню исполнили в Петербурге, а уж, потом, она разлетелась по всему свету.

 

 

 

 

 

 

 

 

Все побережье вокруг Сорренто – это роскошные отели, с великолепной инфраструктурой и всеми удобствами.

 

На Центральной площади Сорренто установлены два памятника. Это – памятник, родившемуся в этом городе, Торквато Тассо и памятник покровителю Сорренто Святому Антонину.

 

 

 

 

 

В соборе Санта Мария деле Грацие находится удивительной красоты алтарь, когда-то привезенный из Неаполя.

 

А церковь Святого Франциска знаменита тем, что там, ежегодно проходит фестиваль музыки «Соррентийское лето музыки».

 

Если взобраться на возвышенность Санта*Агата суй Дуе Гольфи, то перед вами откроется великолепная панорама всего побережья: вулкан Везувий, долина и Солеррнский залив.

 

 

 

 

 

Лето в Сорренто очень теплое. Купальный сезон – с апреля по октябрь. Море, солнце и масса комфорта. Но, главная ценность Сорренто – это ее великолепная природа, море и, радующие глаз пейзажные картины.

 

Высокий обрыв, на котором расположен город, в прошлом, были прекрасной защитой от набегов. Единственное, что огорчает, на побережье мало пляжей. Спускаться к ним приходится на специальных лифтах. 

 

 

 

 

В Сорренто очень много фруктовых садов. Все окрестности города – это лимонные рощи. Из настоящих лимонов, местные виноделы изготавливают волшебный напиток – ликер «Лимончелло» или «Лимончино». Кждый винодел делает этот ликер по-своему, ревниво сохраняя секреты технологии. Во многих магазинчиках вас угостят рюмочкой этого знаменитого ликера.

 

 

 

 

 

Практически каждый, попробовав, непременно купит пару-тройку бутылочек этого замечательного напитка. В кондитерских, этим ликером пропитывают коржи, изготавливая торты. Вкус от этого – замечательный. Из Сорренто, именно ликер «Лимончино», везут в качестве сувенира.

 

Неаполь по-славянски

 

Сайт : http://www.liveinternet.ru/users/4298425/profile

 

 

 

 

 

Всем известно, что 24 августа 79 года н.э. произошло извержение Везувия, и в результате этого извержения были засыпаны античные города Геркуланум и Помпеи. Но как возникла эта датировка? Кто, как и когда решил, что Помпеи погибли от извержения вулкана Везувия именно в 1-м веке н.э.? Вся официальная литература, учебники, туристические справочники, весь Интернет пестрят перепечатанной друг у друга почти слово в слово, сказкой про письма Плиния Младшего Тациту, где он описывает извержение Везувия, якобы приведшего к гибели Помпей.

 

Почему сказкой? Потому что, даже не задаваясь вопросами о реальности Плиниев и Тацита, как исторических персонажей и разночтениями в датах и текстах переводов разных лет, достаточно обратить внимание хотя бы на то, что Плиний Младший не упоминает в своих письмах Помпеи и Геркуланум ни, как города побережья, ни, тем более, как погибшие вместе с его дядей, Плинием Старшим в результате одной и той же катастрофы.

 

 

 

Следует обратить внимание, что во всех первопечатных изданиях, вообще отсутствует понятие «в каком году» произошло извержение и только в дальнейшем, при согласовании лет жизни упомянутых Плинием персонажей с хронологией Древнего Мира, принятой по другим древним авторам, возникает год. Описание гибели дяди Плиния Младшего в его письмах к Тациту больше походит на отрывок из художественного произведения.

 

Гай Светоний Транквиил в «Жизни двенадцати цезарей» приводит другую версию гибели Плиния Старшего: «Командуя мизенским флотом, он при извержении Везувия поехал на либурнской галере, чтобы ближе разведать причины события, но противный ветер помешал ему вернуться, и он был засыпан пеплом и прахом, или, как полагают некоторые, был убит своим рабом, которого, изнемогая от жары, попросил ускорить свою смерть».

 

В 1631 году история повторилась. 16-го декабря началось извержение, и население близлежащих городов и деревень в панике бежало в сторону Неаполя. Пепел и вулканические бомбы засыпали окрестности Везувия. На следующий день, вслед за разрушительными потоками грязи – лахар, к морю устремились потоки лавы. 18-го декабря извержение сошло на нет, и 19 декабря, так же, как и у Плиния, была организована эвакуация морским путём оставшихся в живых. По разным данным в результате этого извержения погибли от 4-х до 18 тысяч человек.

 

После извержения «79-го года» различные источники приводят до одиннадцати извержений в период между 202-м и 1140-м годами. Но последующие 500 лет, вплоть до декабрьского извержения 1631 года, нет никаких более-менее достоверных сведений об извержениях Везувия. Выглядит так, что активный, с завидной регулярностью, вулкан вдруг успокоился, накапливая силы, на целых 500 лет! Начиная с 1631 года, своей активностью Везувий уже не прекращает беспокоить жителей Кампании вплоть до последнего извержения 1944 года.

 

А не может ли быть, что Помпеи погибли именно в результате этого декабрьского извержения 1631 года? Сохранились ли документальные свидетельства этого сравнительно позднего природного катаклизма? Нет ли в них дальнейших параллелей с приведённым выше описанием Плиния Младшего? Оказывается, такие свидетельства есть, и их довольно много.

В книге «Alcubierre, R., et al., Pompeianarum Antiquitatum» изданной в Неаполе в 1860 году, приводятся дневники раскопок за период с 1748-го по 1808 год. В ней, кроме всего прочего, описывается артефакт под инв. ном. 16, обнаруженный 16 августа 1763 года в виде статуи с надписью, приписываемой Сведию Клеменсу, в которой упоминаются Помпеи и хранящейся, якобы, в Неаполитанском музее.

 

Так вот, на самом деле, этой статуи там нет, и о ней никто ничего не знает. Нет её и в музейном каталоге «античных надписей». Кроме того, согласно данной книге, надпись была на пьедестале какой-то статуи из травертина, а в Помпеях сегодня стоит посреди дороги на возвышении обыкновенный камень с тем же самым текстом!

 

Как так может быть? А вот так. Надо же было миллионам туристов, ежегодно посещающим Помпеи, хоть как-то «документально» подтвердить, что город, в который они стремятся со всех концов света – действительно те самые Помпеи. А может быть, что изначально, когда раскопали Помпеи в 18-м веке и задались вопросом – а что же мы раскопали? – произошло недоразумение, сознательное или нет, но недоразумение, ошибка, и с тех пор, к сожалению, все научные работы, диссертации, исторические и околоисторические опусы зиждутся исключительно на этом недоразумении?

 

История раскопок Помпей и Геркуланума – это отдельная обширная тема, требующая особого детального рассмотрения. Поэтому здесь я только слегка её коснусь, не углубляясь в детали и не подвергая критическому анализу первоисточники. Остановлюсь лишь на ключевых, неудобных некоторым исследователям моментах, которые всячески замалчиваются или же наоборот забалтываются приверженцами классической версии гибели Помпей 24 августа 79 года н.э.

 

В энциклопедии Брокгауза и Ефрона, в качестве первого невольного первооткрывателя Помпей, упоминается знаменитый папский архитектор-инженер Доменико Фонтана, кроме всего прочего, прославившийся завершением строительства собора Св. Петра в Ватикане, переносом и установкой египетского обелиска на его главной площади и строительством Палаццо Реале в Неаполе.

«В эпоху средних веков даже само место, где находилась Помпеи, было забыто, и она в течение полутора тысяч лет, таилась никому не ведомой под засыпавшим её пеплом и позднейшими почвенными наслоениями. В 1592 г., архитектор Д. Фонтана, проводя существующий доныне подземный канал для доставки воды из реки Сарно в Торре-Аннунциату, наткнулся на помпейские развалины, но на них не было обращено никакого внимания…»

 

Водовод был заказан в конце 1500-х годов Графом Сарно у архитектора Доменико Фонтана, с целью подачи воды в Торре Аннунциату. С начала 1900-х годов он использовался крестьянами, как ирригационный, для орошения полей и функционировал вплоть до 1960-х годов, когда использование канала прекратилось, и он пришёл в упадок.

 

Из этих слов можно сделать вывод, что инженер Фонтана, занимался производством горно-проходческих работ по прокладке туннеля на некоторой глубине, и в процессе этих работ наткнулся на крыши и стены домов погребённого под многометровым слоем пепла города. Вроде бы ничего удивительно здесь нет, если не задаться вопросом: а как чисто технически ему удалось пройти почти два километра в вулканическом грунте, отнюдь не благоуханном, выделяющем метан и углекислый газ, без принудительной вентиляции горной выработки?

 

На итальянском сайте Аntikitera.net 26-го февраля 2004 года была опубликована интересная заметка, ссылающаяся в свою очередь на публикацию сайта Culturalweb.it от 23-го января того же года, в которой говорится о канале инженера Фонтаны, в частности, следующее:

«Когда канал был выкопан, он пересекал (о чём никто не подозревал) Помпеи с востока, начинаясь под воротами Сарно и доходя до улицы Гробниц, в западной части города. На своём пути по старому городу он задевал храм Изиды, храм Евмахии, проходил под форумом и храмом Аполлона. Вдоль канала были расположены многочисленные колодцы и наблюдательные пункты, которые, помимо того, что предоставляли свет и воздух, делали возможной периодическую чистку канала».

 

Получается, что Доменико Фонтана, проводя подземную галерею, длинной 1764 метра, через Помпейский холм в 1592 году, ухитрился так пройти не просто под землёй, но даже под фундаментами зданий и крепостными стенами, вроде бы построенными в 1-м веке нашей эры, что на своём пути не задел и не повредил ни одного из них! Особенно интересными должны выглядеть «многочисленные колодцы», которые, учитывая многометровую толщу вулканических пород, похоронивших Помпеи, как трубы «Титаника», должны украшать сегодня помпейский пейзаж. Но есть ли такие там в наличии?

 

По дороге от Неаполя на юг к Торе Аннунциата, в 15 километрах от Неаполя, можно видеть памятник – эпитафию на фасаде виллы Фараоне Меннела погибшим в результате извержения Везувия 1631 года – две каменные пластины с текстом на латинском языке.

На одной из них в списке погибших городов, наряду с Ресиной и Портичи упоминаются города Помпеи и Геркуланум!!!

 

 

Это, вероятно, самое неудобное для историков вещественное доказательство несостоятельности традиционной версии гибели Помпей в 1-м веке н.э.

 

История этой эпитафии прослеживается в 17-м и 18-м веках. Французский путешественник Миссон, посетивший Италию в 1687-88 годах, в 1691 году издал книгу о своей поездке в Италию, в которой есть глава о его посещении Везувия. В Амстердамском переиздании 1743 года приводится латинский текст эпитафии без перевода. Муссинот в книге «Историческое и критическое описание подземного города, обнаруженного у подножия Горы-Везувия…», изданной в Авиньоне в 1748 году, на стр. 19 также полностью приводит эпитафию на латинском языке без перевода. Таким образом, в 17 и 18 веке об Эпитафии было известно, но никого не заинтересовало, а что же там собственно написано?

 

Из всего вышесказанного, на многое из которого обратил моё внимание российский альтернативный историк-исследователь Евгений Шуршиков, следует, что датировка знаменитого катастрофического извержения Везувия, приведшая к гибели Помпей, Геркуланума и Стабии, произведена на основании не вызывающих доверия средневековых данных, в свою очередь базирующихся на античных рукописях сомнительного происхождения. Согласитесь, что у меня были веские причины, как можно скорее отправиться в Кампанию и попытаться самому разобраться с этими «вещдоками» на месте.

 

 

Вначале, под впечатлением увиденного, будь то в археологическом музее или на следующий день в Помпеях, честно признаюсь, я готов был согласиться с официальной версией глубокой античности всего представленного. Но в процессе критического ознакомления с экспозицией и раскопками, я всё больше сомневался в «двухтысячелетнем» временном отрезке, отделяющем «наше сегодня» от «ихнего вчера».

 

 

 

 

 

 

Надпись Сведия Клеменса

 

Честно говоря, я ожидал большего. Минимум информации на сопроводительных табличках. Поражает бедность публичной коллекции. И это в регионе, где уже триста лет копают? Множество фресок, знакомых по книгам и из Интернета, вообще отсутствуют. Великое множество копий и реплик! Это – в музее! А где же тогда сами оригиналы? Нужно отдать должное, честно указывают, что экспонаты – копии. Но всё равно, не ожидал.

 

Про Сведия Клеменса и его надпись никто из музейных работников среднего звена, а это – обладатели университетских дипломов историко-философских факультетов, не осведомлён. Было высказано предположение, что камень может находиться в «Зале Античных Надписей», который, однако, закрыт для посещений уже несколько лет, вроде бы в связи со строительными работами на станции метро под музеем. А в специальной брошюрке, посвящённой залу античных надписей, о камне Сведия Клеменса нет ни слова.

 

 

 

 

 

 

Несмотря на то, что я был в музее в рабочий день недели и в рабочее время, побеседовать с администрацией музея мне не удалось. Для этого нужно заранее прислать эл. письмо, где указать суть вопроса, свою автобиографию, размер сапог, год призыва и т.п., что вовсе не гарантирует, что вас примут. В общем, без предварительного «фэйс-контроля» официальные лица опасаются спонтанно вступать в беседы на исторические темы. Причём, не только в музее, но и в Институте Вулканологии и, и, и, и… Такое складывается впечатление.

 

Знаменитая христианская «крестословица» из Помпей тоже хранится где-то в особенном месте (не в музее), и чтобы её увидеть нужно списаться по эл. почте с каким-то профессором из Рима или из Ватикана (фамилию не запомнил). Ну, да и бог с ней.

Забегая вперёд, скажу, что стеллу Клеменса я нашёл в Помпеях за воротами Porta di Nucera, в некрополе, прямо посередине дороги. Каждый сам может гадать, насколько древен этот камень. Что сразу бросается в глаза, это то, что он здесь – инородное тело. «Они здесь не стояли». Где его откопали, и откапывали ли на самом деле, мне, к сожалению, выяснить не удалось…

Помпейские Грации (Хариты)

 

Даже обыкновенный путеводитель для туристов отмечает явное несоответствие помпейских артефактов с 1-м веком н.э., но чисто интуитивно сравнивает со средневековьем, куда эти артефакты очень даже вписываются.

 

 

 

 

 

 

«Удивляет очень высокий уровень изобразительного искусства в Помпеях (фрески, мозаики, статуи), соотносимый с высоким уровнем научных достижений Эпохи Возрождения. При раскопках были найдены солнечные часы, разделённые на «равномерные часы». То есть прибор, создание которого было трудной задачей даже в позднее средневековье. Знаменитые мозаики «античной» Помпеи поразительно похожи по композиции, колориту, стилю на фрески Рафаэля, Джулио-Романо, то есть на фрески Эпохи Возрождения. Всё это свидетельствует о чрезвычайно высоком уровне развития города и его жителей».

 

 

Особенно поражает удивительная похожесть, даже в деталях, композиции помпейской фрески «Три грации» и гораздо более позднего Рафаэля. Тот же сюжет мы видим на картине Франческа дель Косса (Francesco del Cossa) «Триумф Венеры» 1476-1484 г., Питера Паулья Рубенса «Три грации», ок. 1640 г. и в скульптурной композиции из Кирен, неизвестного автора, датируемой 3-м веком до н.э. У меня лично это вызывает удивление и вопросы, на которые мне никто толком ответить пока не в состоянии. Я допускаю, что существовал среди художников своеобразный канон, как изображать граций, но не в деталях же? Он что, папой римским был предписан? Налицо – явный плагиат! Или Рафаэль срисовал фреску в Помпеях, предварительно поработав лопатой, или у Рафаэля была машина времени!

 

 

 

 

 

«Использование римскими художниками и живописцами ренессанса одинаковых деталей, общие цветовые решения, сюжетные параллели, общие композиционные планы, присутствие на помпейских фресках вещей, появившихся только в 15-17 веках, наличие в помпейских росписях жанров живописи, сформировавшихся только в эпоху Возрождения, а также присутствие на фресках и мозаиках христианских мотивов, указывает на то, что и помпейские фрески, и работы художников эпохи ренессанса являются творением рук людей, живших в одно и то же время, т.е. помпейские фрески, как и великие творения художников эпохи ренессанса, были написаны в XV- начале XVII веках» (Витас Нарвидас, «Помпейские фрески и Ренессанс: Очная ставка», Электронный альманах Арт&Факт № 1(5), 2007).

 

 

 

 

Раскапывая Помпеи и Геркуланум, археологи не рассчитывали найти памятники письменности, сделанные на мягких материалах – на папирусе, полотне или пергаменте. Ведь при извержении вулкана погибло всё, что могло гореть. Но произошло чудо: в Помпеях, на вилле Луция Цецилия Юкунда, найден неповреждённый сундук, а в нём около полутораста исписанных цер. Сто двадцать семь из них уже прочтено. Остальные так крепко друг с другом склеились, что разделить их невозможно. По крайней мере, пока. К сожалению, те, которые посчастливилось прочесть, оказались бухгалтерскими документами.

 

А в Геркулануме, в 18-м веке, найдена целая библиотека – тысяча восемьсот греческих папирусов! Главным образом произведения Филодема. Большинство из них были найдены на месте, так называемой, Виллы Папирусов. Пока прочтена только небольшая часть. Насколько мне известно, эта находка была вообще первой находкой папирусов. После этого папирусы начали находить в Египте и по всему Средиземноморью в массовом порядке.

 

 

 

 

Обращает на себя внимание и тот факт, что папирус, как дикое растение, в Египте не обнаружен, даже Наполеон в свою бытность искал его там безуспешно, зато папирус чувствует себя хорошо в Сицилии, недалеко от древних Сиракуз. Вплоть до 20-го века там действовал кооператив по производству папирусной бумаги для удовлетворения потребностей туристов в «античных» сувенирах.

По сообщениям прессы, британским археологам удалось недавно установить новые методы расшифровки древних рукописей, поэтому обнаружение новых свитков представляется весьма важным, тем более, что после 18-го века ничего похожего в Геркулануме больше найдено не было.

 

Однако у сторонников немедленного продолжения раскопок в более глубоких слоях развалин есть и противники. Так профессор Эндрю Уоллас-Хадрилл (Wallace-Hadrill), признанный эксперт по Геркулануму, считает, что Виллу Папирусов в данный момент нельзя полностью откапывать из под слоя пепла и лахара. По его мнению, форсированные работы могут привести к тому, что стены и кровля здания обвалятся, что может разрушить сохранившиеся свитки. Наверное, ему виднее.

 

Существует книга 1792 года, в которой собраны письма некоего Хуана Андреса к своему брату Дону Карлосу Андрес, в которых описывается его путешествие по городам Италии в 1785 и 1788 годах. Посетил он и Помпеи с Геркуланумом. Хуан Андрес отмечает, что греческие тексты с Виллы Папирусов выглядят подозрительно похожими на греческие тексты ему современные:

«… и одна надпись, состоящая из совсем маленьких современных строчных букв показывает нам, что древние тоже такими пользовались. Видно также, что они уже тогда при письме использовали акценты и спиритус, что многие считали значительно более поздними приобретениями (если конечно не допустить, что эта строчка была дописана кем-то позже (Позже, в средние века? – Прим. Авт.) иной рукой)…»

 

 

 

 

 

Хуан Андрес имеет здесь в виду диакритические знаки – ударения и придыхания, которые, насколько мне известно, не встречаются в документах, датируемых ранее 2-го в. н.э., и их использование, наряду с пунктуацией и лигатурами, становится обиходным в средние века. Но, на самом деле, процесс стандартизации диакритических знаков получил своё завершение только с началом книгопечатания!

 

Мне почти нечего добавить к тому, что вы видите на фото. Поражает, что здесь ещё что-то можно прочитать. То, что прочитано, висит в музее на стенах в виде плакатов. Остаётся только верить, что текст (всё на греческом) принадлежит сгоревшим дотла свиткам…

 

 

 

Помпейские инструменты практически неотличимы по форме и технике исполнения от современных, разве что, из бронзы. Уголок с идеальным прямым углом, циркули, пинцеты, зубоврачебные инструменты, скальпели… Обратите внимание на резьбу гинекологического инструмента (Speculum uteris). Без токарного станка?

 

Насколько мне известно, винты с четырёхгранными гайками появились к концу эпохи Возрождения, и делали их только вручную – напильниками или надфилями. Первый проект станка для производства винтов предложил в 1569 году Бессон (Франция). Но применил идею Бессона на практике часовщик Хиндли (Англия) только в 1741 году.

 

От Леонардо да Винчи (15 апреля 1452 – 2 мая 1519) сохранился эскиз более совершенной машины – прообраза токарно-винторезного станка. В ней было сразу несколько революционных идей: во-первых, шаг нарезаемого винта можно было изменять подбором комплекта шестерён, во-вторых, резец находился не в руке у рабочего, а в жёстком суппорте, в-третьих, использовалось постоянное направление вращения (в отличие от древних лучковых станков).

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

То есть, говорить о винтах такого качества, которое я видел в Неполитанском музее, раньше конца 15-го века не приходится. Более того, на одном из интернет-сайтов мне попалась информация, что в Америке, в Американском Национальном Историческом музее, хранятся аналогичные гинекологические инструменты из Помпей, где центральный винт инструмента описывается, как стальной. Может американцы, как обычно, что-то напутали, а может и нет, и винт действительно стальной. Сталь в 1-м веке н.э.? Вот незадача…

 

Сплавы из стали, используемые в хирургии, имеют историю более 300 лет. Первое упоминание датируется 1666 годом, когда Фабрициус, медик-хирург, впервые использовал стальные кольца для фиксации перелома, но бронзовые медицинские инструменты преобладали в медицине вплоть до начала двадцатого века, пока не появилась легированая хромом, нержавеющая, хирургическая сталь. И это понятно. Оксидированая медь и сплавы из неё менее опасны для здоровья, чем ржавая сталь. Вплоть до наших дней профессиональные повара пользуются медными котлами и сковородами, как и их коллеги пивовары и винокуры. То же самое можно сказать и о чертёжных, столярных и прочих измерительных приспособлениях и приборах. До начала двадцатого века подавляющее большинство из них было изготовлено из бронзы.

 

 

 

Д. Рогаль-Левицкий, в своей книге «Современный оркестр» пишет, что в 1738 году, при раскопках Помпеи, были обнаружены два превосходных тромбона, выкованных из бронзы и с золотыми мундштуками. Неаполитанский король подарил один из этих тромбонов присутствовавшему при раскопках английскому королю, и по преданию, сохранившемуся с тех пор, этот древний античный тромбон всё ещё хранится в собраниях Виндзорского замка.

 

Изогнутые трубы, с подвижной частью трубки были уже известны в IX столетии. Именно эти «раздвижные» трубы и суть подлинные тромбоны, названные современниками сакбутами. Слово «сакбут» – старо-французского происхождения. Состоит оно из двух глаголов – sacquer и bouter, где первый значит «тащить с подёргиваньем», а второй – «толкать». Однако, англичане, у которых это старинное название тромбона сохранилось чуть ли не до сих пор, оспаривают французские данные и утверждают, что «сакбут» IX века не есть тромбон, а что подлинный «сакбут» возник лишь в XIV веке в Испании, где это наименование и встречается впервые в соответствующих литературных источниках. Именно из Испании в начале XV столетия это наименование проникло во Францию, а уже оттуда к концу века – и в Англию.

 

 

 

 

 

 

 

Будь-то тромбон или сакбут, всё равно это – не колокол, изготавливаемый литьём. Процесс изготовления тонкостенного духового инструмента, его раструба, кулисы, гнутьё трубок невозможны не только без соответствующего уровня развития технологии, но и без определённой инструментно-станочной базы.

 

Ярослав Кеслер, в своей статье «Оркестр цивилизации», утверждает, что становление технологии изготовления музыкальных инструментов, предопределившее появление современной музыкальной культуры, традиционно ведущей свой отсчёт с XVII в. и мало чем с тех пор изменившейся, началось не раньше, чем с XVI в. Не согласиться с ним в этом трудно.

 

К сожалению, тромбон я не нашёл. Во всяком случае, в экспозиции музея он не представлен. Но и то, что представлено, не менее интересно. Пан-флейта, блок-флейты (одна из них серебряная), цимбалы, систры (нечто среднее по звуку между треугольником и марокассами). Нечто весьма похожее на тромбон, однако, можно увидеть на одной из помпейских мозаик музея, с леопардом.

 

 

 

 

 

A ещё, пусть и не музыкальный инструмент, водопроводный кран! Практически точно такой же сегодня можно приобрести в любом магазине сантехники. Такие краны и более крупные задвижки, можно встретить и «на пленэре» в Помпеях.

Краны, если верить описанию, представляют собой герметичную конструкцию из трёх частей: корпуса, втулки со сквозным отверстием и притёртого к ней запорного цилиндрического вентиля. Трудно себе представить, что такое можно сделать при помощи примитивных инструментов, «на коленке». Помпейские краны были нерегулируемы и выполняли роль задвижек. Подводящие и магистральные трубы были свинцовыми. Кстати в Англии до сих пор во многих старых домах, кто не знает, трубы тоже из свинца.

Вообще же система водоснабжения Помпей и сегодня вызывает восхищение своей инженерной продуманностью. 

 

Из водораспределительной станции у Везувианских ворот, в наивысшей точке города, вода самотёком по трубам поступала к нескольким локальным водонапорным башенкам, служащим для снижения избыточного давления в системе и промежуточному накоплению воды для каждого квартала. Из водонапорных башенок водой обеспечивались близлежащие дома и общественные колонки. Вода в Помпеях, что называется, «текла рекой». Вероятно, так было не всегда, если учесть, что в Помпеях есть и старые, глубиной до 30 метров колодцы, геройски пробитые сквозь несколько слоёв лавы до водоносного горизонта.

 

 

 

Не считая бутылочного, флакончиков для духов, цветного стекла самых разных оттенков, в витринах музея довольно много абсолютно прозрачных тонкостенных изделий, такие же стеклянные вазы изображены на фресках. По сравнению с помпейскими, другие стеклянные изделия, сохранившиеся до наших дней и датированные первым тысячелетием, особой прозрачностью не отличаются. Всё это тем более удивительно, если учесть, что первое прозрачное стекло получил в середине 15-го века в Венеции, на закрытом «невыездном» острове стеклодувов Мурано, Анджело Баровир. Секрет его производства ещё долгое время после этого берегли в Венеции от конкурентов, как зеницу ока.

 

В Геркулануме были найдены оконные стёкла стандартизированного размера 45х44см и 80х80см (Рис.15,16). О способе изготовления этого плоского стекла ничего не известно. В Европе, первые оконные стёкла из мутного, т.н. лунного стекла для церковных окон к 1330 году на северо-западе Франции делали примитивным методом «центифугирования на палке», а первое оконное стекло методом вальцевания произвели в 1688 г. в Санкт-Гобене.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Оконное стекло, правда, мутновато. Возможно это следствие вторичного воздействия высокой температуры пирокластического штурма. Толщина же оконного стекла, на удивление, абсолютно равномерна! Как будто оно из стеклопроката. Ранее упомянутый мной Хуан 

 

Андрес пишет по этому поводу следующее:

«Антиквары (так в те времена называли историков – Прим. Автора) до сих пор были неуверены, имели ли древние стёкла в своих окнах, или же нет. Большинство склонялось к последнему, причём считалось, что окна были открытыми, а в редких случаях пользовались особенными камнями, называемыми Speculares. Но мне довелось собственными глазами видеть стёкла в деревянных рамах, вполне хорошо сохранившихся, разве что, дерево пострадало от влаги, что доказывает, что использование оконного стекла древними не было редкостью…»

 

Я допускаю, что автору посчастливилось увидеть деревянные рамы, пусть истлевшие, но ещё держащие собой стёкла через 150 лет после извержения 1631 года, но их сохранность в течение 1700 лет вызывает большие сомнения.

 

 

 

 

Обращают на себя внимание «античные» мушкетёрские шпаги или же сабли, совсем непохожие на короткие римские мечи-кинжалы, во множестве отображённые на фресках, висящими на колоннах и стенах в виде традиционного, распространённого вплоть до наших дней, украшения, а может, чтобы быть всегда под рукой, в домах Помпейцев.

 

 

 

 

 

 

Кстати никакого оружия из Помпей, за исключением пары кухонного формата ножей в музее не представлено. Город был немаленький, какая-никакая, если не армия, то карабинеры, типа полиции, должны же были там быть?

 

 

 

 

 

Надписи в Помпеях, из тех, что довелось увидеть, находятся в плохом состоянии. Те, которые доступны к осмотру, закрыты прозрачным пластиком. Больше всего там граффити оставленных туристами. Есть даже «здесь был Вася» начала 19-го века. Довольно интересны, на мой взгляд, замечания Хуана Андреса по поводу граффити и латинского шрифта, который показался ему очень схожим со шрифтом его времени:

«На многих стенах зданий видны некоторые имена, написанные заглавными красными буквами, довольно небрежно. Я не буду здесь останавливаться на именах и самом тексте, и замечу только, что форма этих букв сильно отличается от тех, которые мы привыкли называть римскими. На самом же деле, они сильно похожи на наши современные заглавные буквы, что противоречит мнению дипломантов или же палеографов, которые производят наши буквы от римских, а не от готических или лангобардских…»

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Автор невольно задаётся вопросом о действительном возрасте Помпей. Особенно странным выглядит для него наличие этрусских надписей, чего, согласно традиционным теориям, вовсе не должно было бы быть там в наличии:

«Среди этих надписей одна очень странная, состоящая из этрусских знаков, которая может заставить поломать голову любителям этрусских древностей. Эти знаки не могут быть очень старыми, из времён, когда тут жили этруски, ибо как же они смогли тогда сохранить свой красный цвет, невыцветший в течение многих веков? Как выстояли они после землетрясения 63 г., о котором говорит Сенека, когда Помпеи были полностью разрушены? А если они принадлежат более позднему времени, то кем они были написаны, если этрусским языком уже никто не пользовался и всё было римское? Мне не припоминается, чтобы мне попалось там даже хотя бы одно имя на греческом языке, который в этой местности присутствовал довольно долго, как же это тогда возможно с этрусским?»

 

 

 

Это не плинфа, это – самый настоящий стандартный кирпич размерами ок. 23х13х3 см. Есть и других размеров, с пециальный, например, для изготовления круглых колонн. Кирпич – качественный, довольно гомогенный по своей структуре, практически не расслаивается, что говорит о тщательно перемешанной и вылежанной до обжига глине. Сам обжиг был произведён при высокой температуре ок. 1000°С, кирпич «звенит» при постукивании до сих пор.

 

 

 

 

 

 

 

Помпейский кирпич не был сделан кустарным способом, как например производство самана в деревянных формах. Если присмотреться, на боковых гранях заметны продольные полосы, которые обычно образуются в процессе изготовления кирпича ленточным прессом, если формовочная рамка имеет заусенцы. На использование формовочного ленточного пресса указывает и сложная волновая форма помпейской черепицы.

 

В Помпеях кирпича немного. Он в основном использовался для выведения углов, арок и проёмов. Прогоны и капитальные стены делались из бута вулканического происхождения. Стены оштукатуривали довольно толстым, до 5 см, слоем штукатурки и окрашивали. Внутри, вместо обоев, рисовались фрески. В Геркулануме для строительства домов больше использовали пиленый песчаник или ракушечник, чем кирпич.

 

 

 

 

 

 

 

Из абсолютно идентичного кирпича построен весь Неаполь и Рим. Это очень заметно на всех зданиях эпохи «Возрождения», где обвалилась штукатурка. А современный Эрколано в старом центре, если с него ободрать штукатурку, кроме ширины дорог, ничем от Геркуланума отличаться не будет. Даже камни (дорожное покрытие) на дорогах идентичны, разве что, современные чуть лучше обработаны. На многих зданиях в Помпеях заметны такие следы предыдущих разрушений с последующим восстановлением, то ли в результате военных действий и пожаров, то ли предшествующих фатальному извержений…

 

 

 

 

 

Город находится на холме. Большинство зданий в нём были многоэтажными. Как минимум, двухэтажными, но возможно и гораздо выше. Остатков строительного материала верхних этажей, в виде обрушений, в Помпеях нет. Из этого можно сделать вывод, что всё, что не было засыпано пеплом, было растащено и использовано жителями окрестностей в качестве дармового строительного материала.

 

В результате амфитеатр и оба театра сегодня не досчитываются верхних зрительских каменных скамеек. На форуме сохранились колонны и балки перекрытий только первого этажа (нет никаких обломков этажа второго), то же касается практически всех помпейских строений. Если бы город был нетронутым, то все обломки обрушившихся верхних этажей лежали бы на нулевом уровне, или чуть выше. Ничего этого там нет. Археологи восстановили некоторые конструкции только из того материала, который нашли. 

 

Остальное отсутствовало.

 

Это означает, что Помпеи не исчезали с лица земли полностью. Верхние этажи зданий, их остовы всегда были видимы. Поэтому мёртвый покинутый город и называли «Чивитой» – городом.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

В отличие от Помпей, Геркуланум был погребён не столько под слоем пепла, сколько под мощным многометровым грязевым селем-лахаром, не оставившим последующим поколениям шанса утилизировать обломки зданий. Благодаря этому, сегодня видно, что город имел даже пятиэтажные строения!

 

Как оказалось, за исключением небольших участков и одного большого, где стоит какое-то здание, напоминающее на первый взгляд церковь и странное шарообразное сооружение на растяжках, похожее на воздушный шар или на военный радар, и который вероятно уже никогда не будут раскапывать, Помпеи почти полностью раскопаны. Но посетителям вход туда заказан и на картах эти места продолжают обозначать «белыми пятнами». Раскопки ведутся в двух-трёх местах и сегодня, но большой активности в этом направлении я не заметил.

 

Я хотел сделать снимок фрески с ананасом в доме Эфеба, но увидел на нём ржавый амбарный замок. Один из сотрудников выразил мне своё сочувствие, но развёл руками, ключа у него нет и ничем помочь он мне, к сожалению, не может. Лишь утешил, сказав с гордостью, что в Помпеях собрана целая коллекция фресок экзотических фруктов типа апельсинов и ананасов, которые можно посмотреть в Национальном археологическом музее в Неаполе (чего там в открытой экспозиции и близко нет). Мой вопрос о том, как попал южноамериканский фрукт в Помпеи до Колумба, ввёл его в самый натуральный ступор!

 

 

 

 

Железо в Помпеях было. Бронза использовалась для украшений (в неоксидированном состоянии блестела, как золото), предметов быта и посуды. Как и сегодня медные котлы и сковороды широко используются в гастрономии, а латунные краны в сантехнике. Из железа делали замки, дверные шарниры, засовы и задвижки. Их почему-то от посетителей не то, что прячут, но не выпячивают. Кое-что мне удалось заснять. Например, шарниры ставней на вилле Мистерий, странное украшение (вешалки?) на дверях в Помпеях и остатки замка с засовом на мраморной дверце одной из гробниц. Про километры свинцовых водопроводных труб я уже упоминал.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Надо отметить, что вплоть до средних веков олово от свинца не отличали. Плиний Старший различает свинец и олово, используя названия plumbum nigrum (чёрный свинец) и plumbum album (белый свинец). Кстати, название plumbum свидетельствует о главном применении свинца в древности – для закупоривания сосудов. Даже в XVI в. г. Агрикола ещё применяет аналогичную терминологию: у него plumbum nigrum – свинец, plumbum candidum – олово, a plumbum cinereum – висмут. Этот факт может быть с определённой долей уверенности служить для датировки бронзовых изделий по их химическому составу (монет, водопроводных задвижек и «тромбонов»). 

Не знаю, используется ли?

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

На приведённых фотографиях, которые я сделал на крайней границе раскопок некрополя в Некрополе непосредственно у Пьяццо Амфитеатро, лежащей на современном уровне, хорошо видно, что над верхним слоем пепла и мелких камушек-лапиллей, похоронившим Помпеи, находятся незначительные наслоения последующих извержений, вперемешку с очень тонкими слоями гумуса и затем сразу идёт современный слой гумуса толщиной 30-40 см. Если согласиться с версией гибели Помпей от «плиниевского» извержения 79-го года, то где же тогда слой от извержения, не менее значительного по свидетельствам современников, 1631-го года? Всё это никак не похоже на двухтысячелетнюю стратиграфию. Чтобы в этом убедиться, не нужно быть архи-профессиональным археологом или вулканологом, достаточно вглядеться в данные снимки или же «сгонять» с линейкой в Помпеи самому.

 

 

 

 

На самом деле Эрколано (Геркуланум) получил своё название только в 1969 году, отдавая дань версии историков, считающих, что раскопали здесь древний Геркуланум, а, скорее всего, в связи с паломничеством туристов, дабы туристы не сомневались, на какой станции им выходить. До этого он назывался Ресина (Ретина).

 

Новый посёлок строился буквально на стенах погибшего, используя их в качестве готовых ленточных фундаментов, что видно на снимках. Видна также и идентичность материала новых строений с материалом старых. То есть, новый город, судя по всему, строился на старом месте практически сразу же после извержения, а не через тысячелетия.

 

Стратиграфия здесь тоже очень хорошо видна. Пепел засыпал город на высоту человеческого роста. Потом был первый пирокластический штурм. В принципе – это просто раскалённые тяжёлые газы. У меня нет снимка, но сохранились двери, обгоревшие только в верхней части. Нижняя часть была скрыта пеплом.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Всё это было залито несколькими потоками вулканической грязи – лахара, как торт-наполеон, превратившейся позже в своеобразный бетон, законсервировав собой город. Наибольший слой, естественно, в самом низу у береговой линии, откуда и сделан один из снимков с Везувием на заднем плане.

 

На рис. «Геркуланум. Вид сверху» виден третий этаж зданий. По боковым стенам угадывается наличие, как минимум, четвёртого этажа. Количество этажей можно примерно определить по отверстиям в стенах для балок перекрытий.

На рис. «Геркуланум. Современное строение» очень хорошо видно, что современные нам дома строились прямо на стенах погибших домов и из тех же самых материалов. Этот дом был, видимо, отселён в связи с раскопками.

 

 

 

Об этой эпитафии действительно никто не имеет ни малейшего понятия, даже местные жители. В дирекции музея Помпеи на меня вытаращили глаза, когда я им показал распечатку с итальянского сайта. «Это – что, исторический памятник? Странно, но мы ничего о нём не знаем!»

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Интерес к нему оказался настолько велик, что мне выделили машину с шофёром, и мы отправились на поиски. Часа через два, проехав почти всю Виа Национале до Неаполя и обратно, поминутно останавливаясь и расспрашивая местных жителей, всё таки мы её нашли! Мне не удастся описать то изумление, которое отпечаталось на лице «шофёра» (на самом деле зам. директора музея Помпеи), когда он её прочитал. Он долго молчал, а потом признался, что его всегда терзали смутные сомнения по поводу официальной версии полной и окончательной гибели Помпей в 1-м веке н.э.

 

Рядом с эпитафией стоит поясняющая табличка Культурной Ассоциации «Прометей» города Торре дель Греко, бывшего Геркуланума…

 

 

 

 

Мне удалось, несмотря на запретительные таблички и заборы, пройти почти вдоль всего водовода от ворот Сарно до форума, чем вызвал явное недовольство персонала, которые, узнав, что меня интересует, начали неотступно следовать за мной, пресекая мои попытки «просочиться» на заповедную для туристов территорию. Я всё равно им благодарен, ведь именно один из них вначале показал мне некоторые смотровые шахты и сказал, что на своём протяжении водовод аккуратно углубляется под дорожным покрытием улиц и под важными сооружениями. Всем простым смертным показывают именно этот отрезок водовода, рассказывая историю открытия Помпей.

Тот, кто не видел остальных участков, спокойно «кушает» специально сляпанный для туристов, снабжённый мостиками и водосточными трубами лубок. Да-да! Именно, как лубок, я вначале и расценил это сооружение. Надо же было как-то наглядно преподнести, озвучить, оставившую печатный след в истории, информацию о действительно существующем и, до недавнего времени, исправно действующем водоводе, снабжавшем водой фабрики в Торре Аннунциата.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Ведь когда копали, то не нашли варварски пронизывающую стены домов гигантскую (2 метра в сечении) трубу с не менее гигантскими, похожими на трубы парохода, смотровыми шахтами. Да и разве мог знаменитый папский инженер, кроме всего прочего, мастерски установивший обелиск на площади перед собором Св. Петра в Ватикане и построивший дворец на площади Реале в Неаполе, такое вот уродство сляпать? Это – единственный участок на всём протяжении водовода, где он выпячен от нулевого уровня!

 

 

 

 

 

Первым, кто замыслил в конце 16-го века использовать энергию реки Сарно для промышленных целей, был самый богатый в Кампании (и неудачливый) граф Сарно, Муцио Туттавилла. Проблема заключалась в том, что река Сарно, в её нижнем течении, петляя, сильно выполаживалась, уровень воды в ней был подвержен сезонным колебаниям. Русло реки было заболочено и служило своеобразным инкубатором для малярийных комаров. Поэтому Туттавилла решил непосредственно использовать самые северные три главные источники реки Сарно и построить искусственный канал, который должен был беспрепятственно нести её воды к Торре Аннунциате.

 

 

 

 Водовод строился не для водоснабжения Помпей и даже не для водоснабжения питьевой водой Торре Аннунциаты, а во избежание сезонных колебаний уровня воды в и сегодня немноговодной реке Сарно, для бесперебойной работы мельниц. Поэтому он никак не был связан с системой водоснабжения самого города.

 

Водовод имел, в той или иной степени, военно-стратегическое значение, поэтому мнение местного населения вряд ли учитывалось. Я имею в виду возможные неудобства или же перекрытия привычных дорог и т.п. И здесь я допускаю, что у Фонтана, возможно, не было иного выхода, столкнувшись с труднопреодолимым препятствием, как то базальт или же древняя лава, как всё-таки попортить одну из улиц города.

 

Предположу, что его водовод, почти на метр возвышающийся над дорожным покрытием, не стал непреодолимым препятствием для помпейских возниц и их лошадей, привыкших преодолевать многочисленные «пешеходные переходы» в виде надолб посреди дороги. Обращают на себя внимания предусмотрительно проложенные трубы ливневой канализации, чтобы дождевая вода не скапливалась у этого далеко не самого лучшего «чуда» инженерной мысли папского придворного архитектора Д. Фонтана. Зачем ему было это делать, если бы улица покоилась под многометровым слоем пепла?

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

На Капри Горький был при царе, а «при вожде» жил в Италии уже в Сорренто — совсем близко, всего пять километров через пролив, но на материке. Однако дальше Всемирная паутина выудила стихотворение Владимира Маяковского. «Очень жаль мне, товарищ Горький,/ что не видно/ Вас/ на стройке наших дней./ Думаете —/ с Капри,/ с горки/ Вам видней?» — обращался поэт к писателю в 1926 году. Поняла, что простой случайностью это быть не может. 

 

 

 

 

Капри — просто знаковый остров.

Для большинства наших соотечественников, не особо искушенных в прелестях отдыха на тихом острове в Тирренском море, Капри всегда существовал больше в историческом, чем в географическом пространстве. Многие припомнят, что там была партийная школа, придерживающаяся вредной, с точки зрения большевиков, ориентации. Это подмочило репутацию острова. Но у Горького дважды гостил Ленин. И это обстоятельство реабилитирует Капри.


Я и сама приговаривала: «Поедем, посмотрим, где это они наше счастливое будущее обдумывали». Словно без славного революционного прошлого Капри не стоил того, чтобы тратить на него целый день из всего лишь недельного пребывания в Риме.


Ровно в восемь сажусь на римском вокзале в поезд до Неаполя. Купе на шесть человек с застекленными дверями, кожаные кресла с высокой спинкой. За окном проплывают римские окраины, и вот уже потянулись поля Кампании, потом начался подъем в горы — даже немного заложило уши. Поезд то и дело нырял в тоннели — и, наконец, вдалеке видны стеклянные небоскребы Неаполя. Это его деловой центр. Но нам не туда, а в порт — самую старую часть города.





День субботний. На улицах торгуют, где попало и чем попало, как во всяком портовом городе. Когда спешишь — а надо успеть вечером вернуться в Рим — это раздражает. Сам порт оказался рядом. Но грузовой. И по нему между фурами и ангарами еще долго пришлось пробираться до пассажирских причалов. Покупаю билет на метеор за 12 евро, поднимаюсь по трапу, и наконец-то можно перевести дух и оглядеться. Кто-то с чемоданом: только тут приходит в голову, что на Капри можно ехать не на экскурсию, а просто отдыхать. Кто-то там уже отдыхает и возвращается к обеду «из города». Капри начинает приобретать реальные очертания. Жаль с годовщиной Октября (а поездка пришлась на 7 ноября) поздравить некого.


Путешествие на современном судне комфортно, но лишено романтики. И не напишешь, как один русский путешественник в середине XIX века: «Латинский парус трепещет, как крыло подстреленной чайки, ленивый ветерок возлагает всю работу на бронзово-мускулистых четырех соррентийцев… за веслом эти гребцы деятельны, как черти, поют отрывки из своих неаполитанских баркарол или шутят между собой с врожденным комизмом». Наши «гребцы» песен не поют, да и ветерок не ленивый. Сечет мелкий дождик. Но вот уже совсем близко «скалы, встающие из вод», и мы швартуемся в Марина Гранде.






Восторг, который испытываешь при виде приближающегося острова, сменяется растерянностью: в реальности он почему-то оказался намного больше, чем существовал в моем революционно ориентированном сознании. Автомобилей, которые бойко шныряют по набережной, вообще не должно было быть. Но надо срочно врастать в настоящее.


Купив путеводитель, удивилась. На острове, протяженность береговой линии которого всего-то 17 километров, уместились два города — Капри и Анакапри — с безумным количеством улочек и, что самое неприятное, переплетающихся из-за сложного рельефа в совершенно немыслимых формах. Погрустнела: горьковские пристанища, не зная точных адресов, ни за что не найти.


По карте заметно, что остров будто перетянут поперек веревкой. От этого оба его конца «надулись». Считается, что своей конфигурацией он напоминает вепря — капроса, с чем некоторые и связывают его название. Эта перетяжка — ближе к задним ногам животного — больше всего подходит для короткой прогулки, решаю я: нет места уже между берегами, и подниматься придется не так высоко.






Поворачиваю в первую попавшуюся на глаза улицу-лестницу. Вернуться можно по ней же — не заблудишься, наивно, как оказалось потом, рассуждала я. Ступени круто идут вверх, а по бокам то окна и двери виллы, то высокая каменная стена — и там, над ней растут деревья рядом с домом, который сверху. Интересно, что Горький (я буду часто обращаться к его свидетельствам) именно на примере Капри объяснял одному юному поэту, что такое висячие сады Семирамиды, подтрунивая над его излишней романтикой: «В том, что эти сады висячие, нет ничего удивительного. Просто они были расположены уступами по крутому склону горы…»


Но, даже зная этот секрет, не перестаешь восторгаться. Вот так, охая по поводу цветущей (в ноябре!) герани и еще многих не известных мне фиолетовых, красных, бордовых, оранжевых цветов, разглядывая разные горшочки, решеточки, балкончики, я и не заметила, как добралась до верха и через арку попала на главную площадь города Капри — пьяцца Умберто Примо. Окруженная со всех сторон сомкнувшимися стенами невысоких зданий, она больше похожа на зал, чем городскую площадь. Половина ее занята ресторанными столиками. Получается этакая столовая в престижном санатории. Но задерживаться некогда: я уже предвкушаю, какой вид откроется, стоит лишь завернуть за высокую (для Капри, конечно) башню с часами.


Смотровая площадка нависает над ложбиной (той, по которой и прошла «веревка»). Слева поднимается зеленый холм монте Солара — самой высокой горы на острове. Впереди — море. Увы, туман и дождь приглушают краски и не дают насладиться цветом воды, который должен быть здесь, по рассказам, необыкновенно синим. Но зато под серым небом еще отчетливее и внушительнее вырисовываются скалистые береговые обрывы.


Римские императоры полюбили Капри за его неприступность: сначала Август, потом Тиберий. Если внимательно читали «Мастера и Маргариту», может, припомните, как говорил Понтий Пилат, что «полетит весть не наместнику в Антиохию и не в Рим, а прямо на Капрею, самому императору». Не погрешил Булгаков против исторической правды. Действительно Тиберий провел здесь в общей сложности 10 лет до своей смерти в 37 году. И мог поддерживать связь с материком: этому служили специальные башни, с которых дымом и пламенем подавались условные сигналы. Вот только читателю надо быть эрудитом, чтобы опознать за Капреей (так звали остров римляне) географический Капри.





Здесь строили роскошные виллы — с террасами, бассейнами, украшенные мозаикой и мрамором, о масштабах которых можно судить по развалинам. О том, как проводили императоры время, документальных свидетельств не сохранилось, а у историков единодушия нет. Ювенал и Плутарх пишут о тихой уединенной старости Тиберия, а Светоний, например, рассказывает, что он завел на Капри «гнезда потаенного разврата» и «мальчиков самого нежного возраста, которых называл своими рыбками и с которыми забавлялся в постели».


Слухов ходит много. В том же самом грехе, что и Тиберия, обвиняют пушечного короля Альфреда Крупа, который из-за астмы вынужден был поселиться на Капри. А о шведской королеве Виктории, прибывшей сюда из-за слабых легких, говорили, что у нее роман с придворным врачом Акселем Мунте…


Но есть загадка посложнее всех этих пикантных подробностей: почему Горьким в 1906—1913 годах «было выбрано Капри, в то время почти безвестное Капри, где главным образом бывали немцы?» В дневниках Веры Муромцевой, жены (тогда еще гражданской) Ивана Бунина, откуда взята эта запись, датированная 1919 годом, ей предшествуют разговоры об известном разоблачителе провокаторов Бурцеве и о том, что многие подумали о Горьком, когда Бурцев пообещал открыть «имя того, кто был на службе у немцев». А далее читаем размышления Яна (так она называла Бунина): «Как чахоточный, после семилетнего пребывания на Капри, выдержал сразу берлинскую, а потом и финскую зиму, и зиму в Тверской губернии? Да, многое непонятно и будет ли когда-либо понято?»


Я не случайно задала этот вопрос устами Буниных. Наверное, в то время при виде рушившейся России в переходившей из рук в руки Одессе слух о Горьком на службе у немцев принимался ближе к сердцу, чем это может быть сегодня. Да и вероятность документально подтвердить или опровергнуть его была выше.


Как бы то ни было, на самом острове хочется меньше всего размышлять о том, что же действительно заставило Горького, вынужденного не возвращаться на Родину из-за угрозы ареста, сделать выбор в пользу Капри. Там при виде моря и гор просто верится, что климат очень подошел страдавшему чахоткой писателю. А задержался он потому, что ему очень понравился Капри. Уже через несколько дней после приезда он живописует Леониду Андрееву: «Капри — кусок крошечный, но вкусный. Вообще здесь сразу, в один день, столько видишь красивого, что пьянеешь, балдеешь и ничего не можешь делать…»


Горький и потом продолжал звать туда всех добрых знакомых. «Почему-то я все думаю, что Вы, Москвин, Леонидов, Румянцевы весною приедете сюда, — пишет В.И.Качалову в 1913 году, — будем купаться в голубом море, ловить акул, пить белое и красное Capri и вообще жить… Превосходно отдохнете…»


Насчет акул Горький не шутил: их на Капри действительно ловили и ели. Технология была такая: ловили на живца, подтягивали к борту, оглушали веслом и втаскивали на борт. Конечно, вся эта сложная процедура проводилась с помощью местных рыбаков. Выходить в море без них не решались — опасно. Как-то удалось поймать акулу, вдоль которой смогли встать 25 человек. Художник Исаак Бродский вспоминает, что в итальянских газетах даже было фото.


Близкие знакомые проводили у Горького практически все время. Анекдот или нет, но рассказывают, что однажды на открытой веранде было столь многолюдно, что проходивший мимо англичанин принял дом Горького за ресторан. Вошел. Сел за стол и потребовал стакан холодной содовой, яичницу с ветчиной, сыру. Его — ради смеха — обслужили. И лишь когда он собрался расплатиться, ему сказали, что вилла — не ресторан и обедов здесь не продают. Говорят, смущение его было очень велико, он долго тряс Горькому руку, когда узнал, кто стоит перед ним, а на следующий день прислал цветы с миллионом извинений.


Что-то слишком «отпускным» получается у меня Горький на Капри. Спешу исправиться. «…живу я, как всегда, да и не живу, а или сижу за столом, или стою у конторки. Когда-нибудь до того устану, что упаду на пол и пролежу месяца два неподвижно», — это Горький о своем житье-бытье.


Он много писал. Его каприйский период сравнивают с пушкинской болдинской осенью. Он каждый день пролистывал десятки газет, которые на Капри, если позволяла погода, доставлял пароходик из Сорренто. Прочитывал горы рукописей и обстоятельно объяснял авторам просчеты. Составлял планы новых журналов. Жарко спорил о философских материях, увлеченно «строил» бога. А еще вел занятия по литературе в школе для передовых рабочих.


В связи со школой, у истоков которой стояли помимо Горького А.В.Луначарский, А.А.Богданов, сегодня говорят, что именно на Капри определялись пути развития русской социал-демократии. Примирись Ленин с «каприйской ересью» — фантастика, конечно — кто знает, куда бы пошел русский социализм. Некоторые даже считают, что там же, на Капри, он с закрытием школы вообще скончался. Ну а последним русским социалистом они объявляют Александра Богданова, который — так сложилась история для многих изучавших ее еще по советским учебникам — остался лишь «примечанием» в собрании сочинений Ленина.


Значит, при любой политической конъюнктуре упоминание в истории Капри обеспечено. Только вот надо, чтобы был он там на своем законном месте, хотя бы в горьковской биографии. Тот же Интернет снабдил меня удивительной информацией о том, что Мура (то есть баронесса Будберг, с которой Горький познакомился лишь в 1919 году) часто выступала на каприйской вилле в роли хозяйки, и совсем уже взрослый сын Максим (родился в 1897 году) гонял по Капри на мотоцикле. А уж о том, что Сталину очень хотелось выманить Горького именно с Капри, оговорок не счесть.


За те четыре с лишним тысячи дней, что писатель провел там, он исходил остров вдоль и поперек: любил гулять с гостями после обеда или под звездным небом. И уж по той «поперечине», что выбрала я для своего марш-броска, наверняка шагал часто. Особенно в Марина Пиккола — рыбачить. Туда держала свой путь и я.


От Пьяцетты начинается главный местный променад с престижными отелями и дорогими магазинами. Говорят, летом здесь народ идет плечом к плечу. Но мне повезло: в ноябре на Капри уже не сезон. Да и тех романтиков, что выбирают его для тихого осеннего отдыха, разогнал по домам дождь. Я же упорно шла к цели, жадно ловя приметы каприйского быта, не стесняясь заглядывать за ограды. Впрочем, ничего кроме ухоженных газонов, цветников, бассейнов, пальм там не наблюдалось.


На Родине ходили слухи, что у Горького на Капри своя вилла. Он их опровергал: «У меня виллы нет, да едва и будет». Так что о пролетарском писателе — и вообще о русских социалистах — на Капри теперь ничего не напоминает. Разве что мемориальные доски на домах, где Горький жил. А еще бюст Ленина в общественных садах, носящих имя императора Августа, как раз поблизости от Марина Пиккола. Между прочим, основаны они германским империалистом Круппом. Неплохое смешение эпох, согласитесь.


У последнего и по сей день на острове куда более весомое присутствие. Зигзагообразная дорога, которую он когда-то проложил от своей виллы к морю, и сегодня на картах обозначена виа Крупп.


Сравнимый по площади с Киевом, остров вполне может потягаться со столицами по числу побывавших там знаменитостей. Только во времена Горького здесь гостили Шаляпин, Бунин, Леонид Андреев, Станиславский (с большой частью труппы МХТ), Саша Черный, Репин… Можно долго продолжать. Из иностранных деятелей культуры на острове бывали Оскар Уйальд, Анри Жид, Райнер-Мария Рильке, Пабло Неруда, Грэм Грин, Александр Дюма, Альберто Моравио, Сомерсет Моэм — тоже всех не перечислишь. Восторженных свидетельств они оставили о Капри столько, что хоть отдельной книгой издавай. Но по фанатичной любви и преданности острову вряд ли кто сравнится со шведским врачом Акселем Мунте. Он построил здесь виллу Сан-Микеле в стиле римских императорских, посетить которую считают своим долгом все пребывающие на Капри.


Мысль навсегда поселиться на острове завладела им еще в юности, когда он в 1876 году попал сюда по причине совсем не оригинальной — из-за слабого здоровья. Причем не просто поселиться, а самому построить дом. Позже, начав копать с помощниками, на глубине примерно двух метров они «нашли твердые, как гранит, римские стены: на красном помпейском фоне танцевали нимфы и вакханки». Как пишет Мунте, эти остатки одной из вилл Тиберия и послужили фундаментом его белоснежного дома.


Конечно, если верить тому, что рассказал он в своей «Легенде о Сан-Микеле» (книга, написанная на английском, вышла в 1929 году). Некоторые, однако, считают шведского врача сказочником и говорят, что многое из того, что и по сей день украшает залы виллы, было куплено им у антикваров, а не найдено тут же.
В начале 60-х (к этому времени книгу перевели на десятки языков) очарованная ею Татьяна Александровна Аксакова-Сиверс сделала русский перевод и отдала его в Госиздат, где он благополучно пролежал почти десять лет. Однажды на вопрос, в чем же задержка, ответом ей было: «Лицо автора книги о Сан-Микеле нам неясно! Кто он такой? Родился в Швеции, учился в Париже, жил на Капри и издал свой роман в Лондоне! Это какой-то космополит!»


Все свое имущество на острове «космополит» Мунте завещал шведскому государству. Занимающий виллу Фонд Сан-Микеле специализируется в области классической культуры.


Мунте, кстати, был еще, как мы сказали бы сегодня, убежденным экологом: боролся с ловцами птиц на территории замка Барбаросса. Боролся своеобразно: просто купил эту землю. Сегодня в замке, построенном когда-то для защиты от набегов сарацин и получившем имя разрушившего остров почти полностью известного пирата, размещен орнитологический центр.


Служит делу просвещения, на сей раз молодых архитекторов, и другой знаменитый каприйский дом — итальянского писателя Курцио Малапарте (отдавший дань увлечения и фашизмом, и коммунизмом, и даже маоизмом современному читателю автор больше всего известен по книге «Техника государственного переворота»). Аскетичному, напоминающему бункер красному зданию с плоской желтой крышей, он давал определения, меньше всего сочетающиеся с атмосферой острова: «грустный, тяжелый и суровый». Но это не мешает некоторым считать дом Малапарте, стоящий на высоком мысу в окружении сосен, самым интересным из всего, что есть в авангардной архитектуре.


Малапарте строил его не сам: проект принадлежит архитектору Адальберто Либере, который работал во славу Муссолини над Дворцом Съездов в римском районе ЭУР. Говорят, правда, что именно писатель придумал сделать стену за камином прозрачной, чтобы огонь горел на фоне скал фаральони. Этот вид — три возвышающихся над морской поверхностью недалеко от берега камня, над формой которых долго работали вода и ветер — считается одним из самых впечатляющих на Капри.


Мне оставалось ходу минут пятнадцать до площадки, с которой можно любоваться этим природным чудом, но взгляд на часы заставил повернуть назад. До последнего метеора меньше часа: как раз не спеша вернуться в порт.


Без труда вышла на Пьяцетту и, нырнув с площади в арку, поняла, что иду не туда. Лестницы не было. Вернулась на площадь, нырнула в другую арку: тоже никакой лестницы.


Все аборигены, к которым я обращалась за помощью, пожимали плечами и произносили: «Bus». Где остановка автобуса, я и без них знала. Только мне хотелось еще раз пробежать через «висячие сады» и наглядеться впрок на цветы, балкончики, решеточки… Но то была настоящая мафия — пришлось сдаться.


Заплатив 1,30 евро, минуты за три я была доставлена по узкому серпантину прямо в порт. Нет, к организации автобусного движения у меня никаких претензий нет. Человек в кассе продает билеты, другой эти билеты проверяет, сам водитель уже за рулем, дожидается, когда все места будут заняты. Такой плотности обслуживающего персонала на одного туриста может позавидовать иной 5-звездный отель.


А в порту сам собой отпал вопрос, который, признаюсь, мучил меня: как всем прибывшим за день удастся уплыть вечером на материк. Ведь мало кто откажется задержаться подольше. Вместо утреннего метеора нас ждал настоящий метеорище, в котором разместились несколько сотен пассажиров. Время в пути получилось то же, что и утром, — сорок минут.


В поезде я снова и снова прокручивала в памяти каприйские картинки. На одну горьковскую виллу я все же наткнулась, когда плутала в поисках той самой лестницы. Кое-где в подтеках и немного облупившиеся стены помпейского цвета, окна закрыты жалюзи. На первом этаже — Интернет-центр. Как раз над ним — мемориальная доска, извещающая, что в этом доме с марта 1909 по февраль 1911 года жил Максим Горький и что здесь бывал у него основатель советского государства Владимир Ленин.


Рассматривая фотографии дома, заметила как раз за углом другую мемориальную доску. Напрягаюсь до предела, пытаясь разобрать хотя бы самые крупные буквы, пока, наконец, у меня не выходит: «EMIL VON BERING». Ба! Нобелевский лауреат: в 1901 году он получил премию в области медицины. Что делал здесь? Ищу биографию Беринга. Оказывается, в 1897 году он провел на Капри медовый месяц с Эльзой Спинолла, дочкой берлинского врача. Опять немцы! Именно у Беринга снимал виллу Горький. Сегодняшние хозяева, привлекая клиентов, зовут ее не иначе как Домом Горького.


За один день Капри, конечно, не исходишь вдоль и поперек. Не хватило у меня времени — хотя и была рядом — дойти до отеля «Крупп»: там первый горьковский адрес на острове. Его владельцы тоже не упускают случая упомянуть, что на этой вилле когда-то жил пролетарский писатель.


Я только по книгам знаю волшебную силу знаменитого голубого грота с водой неповторимого оттенка. Я не видела удивительный майоликовый пол в церкви святого Михаила. Не поднималась по подвесной дороге на монте Соларо. Не бродила по развалинам императорских вилл.


Осталась в стороне от моего маршрута и Чертоза — бывший картезианский монастырь святого Иакова, построенный в средние века. Здесь хранится итало-русская библиотека, с инициативой устройства которой выступил Горький. Были замыслы и более обширные. Но планы не осуществились. Сейчас же в Чертозе нагляднее представлено немецкое искусство: здесь действует музей художника-символиста Карла Диффенбаха, одно время жившего на Капри. Тоже интересно.

Да, многое посмотреть не удалось. Значит, надо снова ехать на Капри. Просто отдыхать. Тем более что и Горький советовал.

Источник: журнал «Эхо планеты»